Подменю
Доп. разделы
Разработчики


Аренда сайтов в Санкт-Петербурге - Webology.ru

postheadericon 60ые годы

13Все в его жини в 60ых  происходило естественно и как бы само собой:заведование в пражском журнале «Вопросы мира и социализма» отделом критики и библиографии(с 1961 по 1966) в Праге, служебные командировки в ГДР, ФРГ, на Кипр, в Италию, Париж и Рим, защита кандидатской, возвращение в журнал «Вопросы философии» уже в должности зама главного редактора, докторская, профессорство...

Столько событий — и чувство отстраненности от них. Ни иллюзий, ни разочарований: «Просто у меня всегда было острое неприятие всего окружающего строя жизни и не было никакой внутренней зависимости от того, в какую идеологию, в какие идеалы можно оформить этот строй...»
Во Франции и, по крайней мере, в Италии Мераб очень даже "прозвучал", его хорошо заметили, на французском, итальянском языках он действительно хорошо говорил. Его услышали там. Но просто когда людям приходит на ум рассуждать о популярности, то они представляют себе огромную толпу, которая "бежит" за философом. Но на самом деле число людей, которые читают философские книги, слушают философские лекции, ограничено. Но вообще-то профессиональные философы соприкасаются с достаточно ограниченной аудиторией. Нужно честно признаться, что философа слушают и читают в основном философы.

В 1966–1968 Мамардашвили стал зав. отделом Института международного рабочего движения АН СССР.
И стал дн института гордостью и всеобщей, его ценили, к нему прислушивались все собравшиеся интеллектуалы, нашедшие пристанище в этом странном месте, где была замечательная библиотека, свой “спецхран”, дававший возможность читать периодическую литературу, и в читальном зале трудно было найти место, когда приходили свежие номера английских, американских и французских газет.
И тогда же где-то в конце 60-х в жизни Мамардашвили появились два человека, которые сыграли важную роль в его судьбе.В редакцию «Вопросов философии» пришел Юрий Сенокосов. Дружба с ним поддерживала Мераба Мамардашвили до конца жизни. И именно благодаря ему не пропали после смерти Мамардашвили магнитофонные записи лекций, именно он, не считаясь ни с какими «объективными обстоятельствами», в течение 10 последующих лет редактировал их и издавал.
На московских семинарах по методологии Мамардашвили познакомился с Александром Пятигорским, увлекавшимся в то время Индией вообще и буддизмом в частности. Вернее, знакомы они были и раньше, но шапочно, а тут вдруг выяснилось, что их, казалось бы, разные философские пристрастия имеют одну основу — интерес к философии сознания. В результате получилась совершенно замечательная книжка — «Символ и сознание», издать которую, увы, удалось только много лет спустя, в 1982 году, и не на родине, а в Иерусалиме. Пятигорскому, к тому времени давно эмигрировавшему из Союза, оказалось проще пробить публикацию философской книги на русском языке в иноязычной стране,чем профессору Мамардашвили — в родной.

Прага — стала для Мамардашвили подарком судьбы, возможность доступа к невероятному полю информации. Тем более что Мамардашвили прекрасно знал несколько европейских языков:английский, немецкий, французский, итальянский. А тут появилась возможность познакомиться с практически неизвестными в Союзе именами: Гуссерлем, Ницше, Фрейдом.Даже с Прустом он впервые столкнулся именно в Праге.

Он продолжал и в Праге заниматься своим любимым делом:читать и размышлять. Итогом этих занятий явилась, в частности, его статья «Анализ сознания в работах Маркса», которая после публикации в «Вопросах философии» была замечена европейскими интеллектуалами; её переводы появились на нескольких европейских языках.

Потом, после возвращения домой, читал в МГУ свои знаменитые лекции по психоанализу. В конце 60-х в Москве преподнести слушателям Маркса, Ницше и Фрейда в одном флаконе — фурор! Да и должность заместителя главного редактора ведущего философского журнала страны —неплохое развитие карьеры. Это не было странным для окружающих — молодого многообещающего философа, по видимости, либеральных взглядов, охотно поддерживали хрущевские либералы.
«Я считал, что мое дело — философия... Я философское животное, и так было всю жизнь»
(«Мой опыт нетипичен»).Он не переставал думать над вопросом: «Как возможна содержательная логика?» Остальные диастанкуры как-то потеряли к этому интерес: Грушин увлекся социологией,Щедровицкий стоял уже во главе целого методологического движения, Зиновьев ушел в символическую логику. Диалектической логикой продолжал заниматься только Ильенков — но в совершенно гегелевском ключе.

Он рассказывал, как был в Италии и пока вся делегация сидела на месте, боясь провокаций, он сел на поезд и уехал в Венецию, во Флоренцию, в Пизу. Он говорил, что всегда чувствовал себя свободно и хорошо. После окончания командировки в Италию был отозван в Москву, став «невыездным». Причина — из Италии без разрешения советских властей поехал к друзьям в Париж.