Подменю
Доп. разделы
Разработчики


Аренда сайтов в Санкт-Петербурге - Webology.ru

postheadericon 80ые годы

07

В 1980 он переехал в Грузию, где работал в Институте философии и читал лекции о Прусте и феноменологии в Университете Тбилиси. За его лекторский талант и приоритет отдаваемый речи над письмом, его называли «Русским Сократом».

Вернувшись в Тбилиси в 1980 году доктором философских наук и ученым с мировым именем, он был для коммунистического официоза диссидентом и идеологическим отщепенцем.

«Тридцать лет я жил в России и верил, что мы, грузины, все-таки не такие темные, как русские... Мне думалось, что раз грузины – жизнелюбивы, раз, обладая чувством юмора, смогли сохранить сердце и старинный образ рыцарства, значит, остались индивидуалистами, скептиками и т.д. Значит, их невозможно поработить окончательно. Я это констатировал буквально изо дня в день, будучи в Москве. Вернулся, и оказалось, что это было иллюзией, что процесс ментального, психического, словесного разложения зашел слишком далеко...».

На вопрос о том, какая же сила поработила грузин, сделала их похожими на русских, философ отвечал многократно и по-разному. Советскую жизнь он считал антижизнью, советскую культуру – антикультурой, явлениями, в основе своей чуждыми грузинам, привнесенными извне, навязанными, но все-таки «коснувшимися и нас, грузин».

В подобных рассуждениях, как легко заметить, есть элемент национализма, несовместимый с основной линией философствования Мамардашвили, с убеждением, что «культура транслируется только через личность», через ее всегда уникальное усилие и никогда не дана в готовом виде (в том числе и в виде этноса).

Никаких должностей и почетных званий в Грузии он не получил. Он числился научным сотрудником в Институте общей и педагогической психологии, читал лекции и спецкурсы всегда по чьей-то личной инициативе - в университете, в Союзе аспирантов Грузии, в театральном институте. Друзья, встречи, беседы - все это в узком, почти домашнем кругу.


Большое духовное и образоватнельное значение имели его курсы лекций по философии, на психологическом факультете МГУ, во ВГИКе, на Высших режисерских курсах, в других ВУЗах страны, а также многочисленные интервью и беседы, записанные в годы перестройки (1985-1990). Мамардашвили мало издавался при жизни, но часто выступал с курсами лекций по актуальным проблемам философии. Его ученики и последователи записывали эти лекции на магнитофон, перепечатывали. Они и послужили основой для посмертного издания его книг.

В этом смысле чудо и то, что лекции Мамардашвили сохранились, не сгинули совершенно естественным образом. Ведь даже рукописи горят, что уж говорить о такой нестойкой материи, как живое слово. Где ему сохраниться? В памяти благодарных учеников? Да, ходили на лекции толпами, впечатления — колоссальные: «Мы наблюдали чудо рождения мысли!» Но лекция заканчивалась, и оказывалось, что запомнилось из нее очень немногое. Как вспоминал один из его слушателей: «Это была понимательная вспышка, которая каждый раз рождалась вокруг Мераба Константиновича. Полезность этой вспышки была необычайна, но она была краткосрочна, потому что энергия после выхода из этого пространства терялась».
Не стоит обвинять студентов в недостаточном умственном развитии: они слушали не лекции, на самом деле они слушали книгу — очень цельный, но сложнейшей структуры текст, объем которого удержать в памяти, наверное,выше человеческих сил.

Свои письменные тексты Мамардашвили правил бесконечно, язык их считал ужасным, в итоге — бросал, не доделав, просто терял к ним интерес. На оформление «отработанного материала» жаль было времени: «Дело в том, что текст иногда как бы пробует себя на кончике пера, написанием его человек что-то в себе устанавливает — какой-то порождающий механизм движения или состояния мысли. И если такой механизм установлен, то текст не имеет значения. Его можно или не печатать, если он дописан, или вообще не дописывать»(«Психологическая топология пути»).


Его «искрой» был собеседник, резонансное напряжение общения, может быть — глаза человека, к которому он обращался. Что-то происходило при этом, какая-то алхимия раскаленной магмы смыслового пространства, которая рождала мысль — «событие мысли». А может быть, просто не хотелось говорить в пустоту — кому, на каком языке? Он знал их множество, но иногда кажется, что ни один не был ему родным. И вся его речь — перевод с неизвестного —на какой из многих? Нужен был конкретный адресат. Со студентами ему было интересно: он переводил им Пруста с неизвестного для них французского, проблемы сознания и бытия с неизвестного для них философского, разделы топологии судьбы — с неизвестного никому.

А то, что лекции сохранились, — чудо. Потребовавшее,впрочем, немало труда. Юрий Сенокосов вспоминал, как они с Мерабом ночами переписывали лекции с магнитофонной кассеты, потому что кассет мало, а утром надо снова идти в аудиторию.

В 1989 году Мераб через 20лет снова оказался в Париже. Там он выступил с докладом «Европейская ответственность». Речь в нем ведется от имени молодого человека, пробудившегося к философии в Грузии, жившего в провинции и там задумавшегося над историей своей страны и своей культуры. Этот опыт видится философу привилегированной точкой для понимания вещей, «которые европеец усмотреть не может».«Для европейцев, – продолжает он, – слишком многое само собой разумеется, является естественным, со времен Декарта и Канта они не имеют обостренного сознания того, что человек – это постоянное усилие стать человеком».

В парижской речи Мамардашвили откровенно признает, что свое право на более глубокое понимание Европы, чем то, которое присуще европейцам по рождению, он черпает из недостатка, из нехватки; «эта нехватка позволила мне лучше осознать то, что европеец считает своим естественным состоянием».Невозможность быть обычным европейцем делает его «сверхевропейцем».

Мамардашвили умел вызывать вомущеине. Так случилось с американскими и европейскими философами Фредериком Джемисоном, Вольфгангом Хаугом и другими участниками конференции о постмодернизме в Дубровнике осенью 1990 года, когда Мамардашвили назвал позднекапиталистические общества, в которых они живут и которые безжалостно критикуют, «просто нормальными человеческими обществами».

Во времена подъема национального движения, к концу 80-х, его имя Мамардашвили приобрело большую популярностьв Грузии, привлекло внимание оппозиции, и он оказался в гуще событий. Однако его выступления перед многолюдной аудиторией воспринимались с восторгом далеко не всеми, вызывая открытое раздражение национал-патриотов. Широта взглядов философа, не терпевшая ограниченности, для которого главными постулатами были личность, свобода и причастность каждого человека к мирозданию, в дыму национального угара радикалам казалась кощунством и святотатством. Вслед за Прустом он ощущал себя "гражданином неизвестной страны" - и продолжал мысль: "Художник есть гражданин неизвестной страны, и поэтому к нему не относится проблема, что он должен любить свою родину... Этих стран ровно столько, сколько нас самих".

"Патриоты" заклеймили его как врага нации, агента Кремля. "Истина выше родины" - эту мысль, которую проповедовал еще Чаадаев, в Грузии ему простить не могли. А дальше была еще одна знаменитая фраза: "Если мой народ проголосует за Гамсахурдиа, я пойду против своего народа". Оголтелые националисты, истеричные женщины-звиадистки звонили ему домой с угрозами и проклятиями. Их он услышал от своих соотечественников и в последние минуты жизни - в московском аэропорту. Он возвращался в Тбилиси после трехмесячной поездки с лекциями по США. Рейс задерживался. Несмотря на плохое самочувствие, он запретил московским друзьям провожать его во второй раз и один ожидал посадки в аэропорту. Среди попутчиков нашлись звиадисты, которые начали высказывать все, что думают о нем, не стесняясь в выражениях. Он не долетел до Тбилиси. Упал там же, в зале ожидания, - сердце не выдержало, третий инфаркт. Врачи говорили - разорвалось в клочья. Хоронили его тихо съехавшиеся отовсюду друзья, близкие, бывшие студенты на скромном тбилисском кладбище. Он и по сей день покоится там, а не в пантеоне.

О Мерабе Мамардашвили сейчас напоминает лишь мемориальная доска на университетском доме, где он жил с родителями и с самой преданной на свете сестрой Изой. Мать пережила сына на 5 лет, и только Иза Константиновна знает, что это была за жизнь после его смерти - выстрелы, ночные очереди за хлебом, керосинка и свечи. В квартире все осталось так же, как было при Мерабе. Очень скромная обстановка, только самое необходимое. В небольшой комнате Мераба Константиновича несколько его фотографий на стенах, два замечательных графических рисунка его ближайшего друга юности Эрнста Неизвестного и книжный шкаф, где отдельная полка с его изданиями. На столе в керамической чаше лежит табак и его знаменитые трубки, отдельно в пепельнице - его любимая трубка, которую, кажется, знают все по его портретам. Смотреть на остывшие навсегда трубки, а в последней остался еще недокуренный табак - просто невозможно. Иза Константиновна извиняется, выходит покурить. Здесь не может, потому что всегда прибегала курить к брату, тайком от мамы. Эта комната - бывшая лоджия: много стекол, вид во двор с большим деревом посредине. Он любил смотреть на него и слушать, как шумят листья. И еще он любил солнце. Утром, когда просыпался, оно било ему прямо в глаза, но он не разрешал задергивать занавеску. Любил и умел ценить красоту во всем. И сам был невероятно артистичным: как он входил в аудиторию, как одевался, как перемежал речь цитатами на французском или немецком, как не расставался с трубкой... Он был "другим" для Тбилиси. Впрочем, "другим" он оставался для любой точки мира. Это был человек, говоря словами Мандельштама, "пространством и временем полный", а место значения не имело.

Пересматриваю издания трудов Мераба Константиновича. При жизни была издана только одна книга: ее готовил к 50-летию Мамардашвили в тайне от него его московский друг Юрий Сенокосов, но вышла она в 90-м. Среди московских и зарубежных изданий есть и два тбилисских на грузинском языке. Первое из них, чудом вышедшее при Гамсахурдиа, своим появлением обязано молодым ученым из Союза аспирантов, а другое появилось с помощью Института Кавказа. Третья книга - в Грузии, уже на русском языке, "Психологическая топология пути" вышла исключительно благодаря Изе Константиновне, ее кропотливой работе при свечах с бисерным почерком брата и цитатами на разных языках. Всю жизнь проработавшая учителем географии в школе, она и не подозревала, что способна на такое. С ее участием выходили почти все издания на русском языке вне Грузии.

После смерти лавры также не грозили Мамардашвили. В независимой Грузии, прошедшей через войну, беженцев и нищету, было не до философских откровений и изучения его наследия. А в наши дни грузинским демократам тем более не до высоких материй: политика, бизнес, борьба за власть и сферы влияния - вот где идут бега наперегонки. Два года лежит нераспакованным дар Грузии великого скульптора Эрнста Неизвестного. В память о друге он создал интереснейшую 4-метровую скульптурную композицию, чтобы увидеть ее в Тбилиси, куда неизменно возвращался Мамардашвили. С большими трудностями при участии Шеварднадзе и американского посольства ценный груз был доставлен из США в порт Поти, затем перевезен в Тбилиси. Но открытия памятника скульптор пока не дождался. На отливку в металле в бюджете нет средств. Гипсовый слепок скульптуры, которая могла бы украсить любой город мира, лежит в запасниках мертвым грузом. Идут разговоры, что Москва хотела бы поставить этот памятник у себя. Однако Эдуард Шеварднадзе обещал принять все меры, чтобы установить скульптуру, тем более что 25 ноября исполнится 10 лет со дня смерти Мамардашвили. Правда, по сведениям посла Грузии в РФ г-на Зураба Абашидзе, деньги на памятник, кажется, нашли.

На почитание не хватало средств, а на почитывание, перелистывание его книг - времени. Дорасти до своих пророков во все времена удавалось немногим, и Грузия не исключение. Между тем как раз политикам, особенно решающим национальные конфликты, полезно было бы заглянуть в труды Мамардашвили, который вслед за Прустом убедительно и емко расшифровывал истину: "Миров столько, сколько каждое утро просыпается умов и глаз". Может, и национальные конфликты решались бы иначе, если бы вслед за философом проблему рассматривали в сопоставлении таких понятий, как личность и культура, этнос и нация. "Мы все живем в некой вселенной, живем, как одна душа, поскольку мы осуществляем акт жизни сознания, а не природной жизни".

Мераб Мамардашвили ушел из жизни до августовского путча, до периода смутного времени, которое приобрело новые очертания в связи с октябрьскими событиями 1993-го и выборами 12 декабря. Однако вышедшая незадолго до смерти Мамардашвили книга его статей и интервью полна точных и порой едких пророчеств, исполняющихся на наших глазах. Метафизическая емкость этих мыслей и неожиданный остроумный ракурс его взгляда на трагическую повторяемость русской истории, его рассуждения о смысле культуры, свободы, «русском характере» делают Мамардашвили незаменимым собеседником для всех тех, кому небезразличны исторические параллели.

В одном из последних интервью начала 1990 года Мераб сказал: "Мы выходим сейчас из темного тоннеля тоталитарного бытия. Невозможно не нести на себе следы этой жизни, следы того, что несколько поколений рождалось в атмосфере, где капли крови подвешены в воздухе, где грязь, ложь, тотальная ложь. Разве можно выйти отсюда ангелом с крылышками? Можно, конечно, представить себе, что есть злая власть и некие страдающие от нее субъекты: чистенькие и всепонимающие, то, что мы обычно представляем в отношении простых людей. Чушь о некотором естественном добре, свойственном бедным людям, разрушена уже давным-давно, прежде всего Достоевским. Нет такой ситуации, когда есть злая власть, пусть даже на долгие годы, но случайная. И есть терпящие ее благородные, нравственные люди. Это легенда, миф, может быть, удобный для интеллигентского благодушия. Сейчас стратегический момент, в особенности для судеб русской культуры. У остальных есть хотя бы иллюзия, что им достаточно выпрыгнуть из объятий "российского чудовища", и все будет хорошо. Все это может оказаться иллюзией, но что-нибудь будет, когда они выпрыгнут, может быть, даже хуже... Но русские даже этой иллюзии себе позволить не могут. Они просто стоят перед самими собой... Сумеет русский народ решить свои собственные проблемы - это и станет судьбой других народов".