А.Г. Твалчрелидзе Мераб Мамардашвили и современная физика
Любой свободно и независимо мыслящий человек несет в своей душе модель мироздания. Эта модель, с одной стороны, естественно впитывает в себя все надежды, чаяния, противоречия и разочарования современности, отражая тем самым объективное состояние развития научной мысли. Вместе с тем, каждая такая модель неповторима в своем роде, ибо несет в себе неизгладимый отпечаток и, я бы сказал, аромат личности. Поэтому, мне кажется, всегда интересно заглянуть во внутренний мир выдающихся мыслителей современности, которые своей деятельностью и, главное, своей мыслью очерчивают интеллектуальный накал эпохи.
Мераб Константинович Мамардашвили нес в себе весь современный мир. Однако его модель мироздания, выходящая за рамки узко профессиональных интересов, никогда не переносилась на бумагу, не становилась предметом его широко известных циклов лекций и очень редко затрагивалась в частных беседах. Несмотря на то, что у него было много близких, преданных друзей, он был человеком очень одиноким и легко ранимым. Поэтому он выработал определенный механизм самозащиты, оставаясь до конца искренним лишь с очень близкими ему людьми. Кроме того, хотя как философ, с моей точки зрения, он сформировался изначально, константно, один раз и никогда не изменял своему мировоззренческому кредо, в ходе наших с ним долголетних, часто эпизодических, с первого взгляда случайных, но всегда доверительных бесед постепенно менялась или, вернее, кристаллизовалась картина мироздания, которая была запечатлена не только в его, но и в моей душе.
Я по способу мышления - естествоиспытатель до мозга костей и в своих научных обобщениях всегда исхожу из экспериментально доказанного факта. М.К. был диаметрально противоположной личностью. Поэтому для взаимопонимания нам пришлось начать издалека, с разных концов проблемы и долгие годы идти навстречу друг другу. Такие беседы, состоявшие изначально из взаимного легкого прощупывания, становились постепенно более глубокими и интересными. Они спорадически длились, повторяю, долгие годы, но особенно частыми стали в апреле-мае 1989 года, когда он сначала в больнице, а затем в реабилитационном центре лечился от инфаркта.
Это были очень тяжелые дни, время, когда выздороветь от тяжелой болезни можно было, лишь отрешившись от повседневности, от сложнейших и трагических проблем того периода. Друзья не оставляли его одного, и каждый из нас в силу своего знания, умения и, возможно, мировосприятия старался найти для него подходящий предлог для беседы. Вот именно тогда мы сумели найти точки взаимосоприкосновения наших интересов.
Я спросил как-то, почему с его точки зрения физика XX века не состоялась. Мне эта мысль представлялась если и не оригинальной, то во всяком случае парадоксальной. Действительно, ведь наше столетие начиналось с попыток передвижения на неуклюжих фанерных конструкциях, которые лишь человек с богатым воображением мог отождествить с аэропланом; начиналось первыми экспериментами Рентгена с таинственными Х-лучами; начиналось первыми опытами с радиоактивными элементами, проведенными в буквальном смысле голыми руками. И кто в те романтические годы мог представить себе компьютер, атомную бомбу или ракетное оружие? Но ведь правда и то, что лишь 15 годами позже выдвинулась Геттингенская школа физиков, а Альберт Эйнштейн, опубликовав специальную теорию относительности, чаял создать единую теорию поля. Именно эта неудача, очевидно, и привела к тому, что теоретическая физика как бы застыла на месте, а экспериментальное ее направление наскоками зондирует неизведанное.
К моему удивлению, М.К. прекрасно знал о не вполне удачном опыте современной физики. И он высказал очень верную и оригинальную мысль, к которой через многочисленные неудачи, ломая копья, лишь подходят лучшие экспериментаторы современности: современное естествоиспытание разбито на ряд самостоятельных дисциплин, занимающихся, может быть, очень важными, но при всей своей масштабности все же частными вопросами. Приобретая необычайную глубину, требующую все более узкопрофессионального подхода, современное естествознание потеряло широту. Последний энциклопедист современности, В.И. Вернадский, уже не мог разобраться в ядерной, а тем более квантовой физике.
Р. Фейнман в своих знаменитых лекциях по физике грустно пошутил, что современная физика берет простейшие явления, а все остальное представляет на растерзание других наук. Действительно, как теоретическая, так и экспериментальная физика изучает не объективный мир как таковой, а некую модель мира, ограниченную проксимальными допущениями, физическое пространство - это не реально существующий трехмерный континуум, но обычно лишенное структурированности модельное, а порой просто схоластическое пространство, в котором воссоздаются не действительно протекающие в реальности процессы, но их некоторые модели.
По мере усложнения исследуемых процессов возникает некоторый люфт между физикой как таковой и объективной реальностью. Погрешность физического познания, какой бы малой она ни была, приобретает важнейшее, а порой и трагическое значение по мере проникновения в атомный и субатомный уровень. Исследуемые закономерности уже не могут быть изучены во всей своей полноте, вследствие чего они носят вероятностный характер. Статистическая физика - это капитуляция науки перед многообразной сложностью мироздания.
И как бы ни декларировал Гильберт, что физика - это единственная из естественных наук. обладающая научным инструментарием, необходимо помнить, что она совершенно не в состоянии познать ни причину изучаемого процесса, ни, если можно так выразиться, его внутреннюю структуру. Например, ни один физик не знает глубинных причин существования физических полей - магнитного, гравитационного, электромагнитного и т.д.
Возникновение термодинамики, как науки о причинах и направлениях физических явлений, можно, таким образом, рассматривать как упрек классической физике. Однако уже первые же следствия ее первого и второго начал гласят, что любая система, во-первых, может быть исследована лишь в процессе ее превращения, а во-вторых, термодинамика принципиально не в состоянии проследить последовательный путь этих превращений, исследуя лишь начальное и конечное состояние системы.
Мы с М.К. долго думали, не являются ли крупнейшие инженерные катастрофы XX века, такие, например, как Чернобыльская, предупреждением, а может, и упреком неполноты научного познания. Ведь совершенно ясно, например, что экологические катаклизмы обусловлены изначальным стремлением человека покорить окружающий его мир, а не жить в гармонии с ним. И здесь возникает важная проблема, рассмотренная М.К. с совершенно иной стороны. В своих публикациях и особенно в интервью он подчеркивал, что деформация языка вызывает и деформацию сознания как на идеологическом, так и обыденно-бытовом уровне. Не произошло ли то же самое и в мире естественной науки? Не возник ли параллельно миру реальному некоторый модельный мир научных гипотез, практически нигде с реальным миром не пересекающийся? И не привел ли рационалистический подход, поднятый как знамя разума еще Декартом, в феноменологический тупик?
Ведь вот в чем дело: рационалистическое естествоиспытание всегда исходило из представления, что мир как таковой, все его системы стремятся к равновесию. Термодинамическая система сама по себе не может ни изменяться, ни даже распадаться. Перпетуум мобиле невозможен. Но возникает известный эксперимент и химическая реакция Белоусова как вызов господствующим представлениям. Показательно, что сначала от нее отрекались не только в нашей стране, что вполне понятно, но и практически во всем мире. Но затем появились первые публикации .мудрого Ильи Пригожина, который не очень хорошо знал математику, квантовую физику и даже равновесную термодинамику, но зато умел парадоксально и оригинально мыслить. Его теория неравновесной термодинамики постепенно преображается в глобальную гипотезу нашего мироздания, основанную в принципе на идее, что системы стремятся не к равновесию, но к симметрии.
Издавна, например, известна симметрия основных законов физики. Но мы с М.К. часто задумывались, что идеально симметричный мир был бы черно-белым и мертвым в буквальном смысле этого слова. В природе нет идеальной симметрии, и геологи и минералоги прекрасно знают, что все многообразие природы, вся красота, сама жизнь возникают в многообразии отклонения от законов симметрии. И, может быть, более чем четырехсотлетняя загадка чарующей улыбки Монны Лизы как раз и заключается в том, что ее лицо асимметричное и даже кривое?
Вот так, двигаясь постепенно навстречу друг другу, М.К. и я, очевидно, несколько самонадеянно заключили, что естествознание XXI века с обязательностью должно вновь объединиться. Углубленное изучение отдельных дисциплин, а вернее даже отдельных проблем в их пределах уже начинает изживать себя. Пора остановиться, оглянуться и поразмыслить о том, к чему же нас привела технократия XX столетия и не потеряли ли мы впопыхах ребенка? Необходимо вновь вернуться к энциклопедическому направлению исследований и, использовав новые знания, попытаться переосмыслить картину мироздания. Природа не простит нам карикатуры с ее лика. Ведь уже совершенно очевидна тенденция взаимопроникновения естественных наук; возникают комплексные направления, которые, к сожалению, пока несут все пороки их родителей.
М.К. прекрасно знал, что такое объединение возможно лишь на основе неких фундаментальных закономерностей, присущих любой природной системе, безотносительно к ее физическому, да и вообще сущностному содержанию. Мы не раз обсуждали возможные варианты и согласились, что наиболее важным свойством систем является ритмичное их строение и цикличность развития. Здесь может вообще наметиться мост между живой и неживой природой.
Многое можно было бы сказать по этому поводу, но это уже предмет особого исследования. Ни в коей мере не претендуя на всеобъемлющие рецепты, все же отмечу, что наиболее важным, учитывая изложенное, является как раз внутреннее строение систем в состоянии инерциального покоя, т.е. то состояние, которым принципиально не занимается ни одна из естественных наук.
Если изложенные здесь мысли найдут дальнейшее воплощение в реальной практике научных исследований, то можно будет констатировать, что Мераб Константинович Мамардашвили, один из наиболее ярких мыслителей нашего времени, стоял у истоков естествознания XXI века.
Мераб Константинович Мамардашвили нес в себе весь современный мир. Однако его модель мироздания, выходящая за рамки узко профессиональных интересов, никогда не переносилась на бумагу, не становилась предметом его широко известных циклов лекций и очень редко затрагивалась в частных беседах. Несмотря на то, что у него было много близких, преданных друзей, он был человеком очень одиноким и легко ранимым. Поэтому он выработал определенный механизм самозащиты, оставаясь до конца искренним лишь с очень близкими ему людьми. Кроме того, хотя как философ, с моей точки зрения, он сформировался изначально, константно, один раз и никогда не изменял своему мировоззренческому кредо, в ходе наших с ним долголетних, часто эпизодических, с первого взгляда случайных, но всегда доверительных бесед постепенно менялась или, вернее, кристаллизовалась картина мироздания, которая была запечатлена не только в его, но и в моей душе.
Я по способу мышления - естествоиспытатель до мозга костей и в своих научных обобщениях всегда исхожу из экспериментально доказанного факта. М.К. был диаметрально противоположной личностью. Поэтому для взаимопонимания нам пришлось начать издалека, с разных концов проблемы и долгие годы идти навстречу друг другу. Такие беседы, состоявшие изначально из взаимного легкого прощупывания, становились постепенно более глубокими и интересными. Они спорадически длились, повторяю, долгие годы, но особенно частыми стали в апреле-мае 1989 года, когда он сначала в больнице, а затем в реабилитационном центре лечился от инфаркта.
Это были очень тяжелые дни, время, когда выздороветь от тяжелой болезни можно было, лишь отрешившись от повседневности, от сложнейших и трагических проблем того периода. Друзья не оставляли его одного, и каждый из нас в силу своего знания, умения и, возможно, мировосприятия старался найти для него подходящий предлог для беседы. Вот именно тогда мы сумели найти точки взаимосоприкосновения наших интересов.
Я спросил как-то, почему с его точки зрения физика XX века не состоялась. Мне эта мысль представлялась если и не оригинальной, то во всяком случае парадоксальной. Действительно, ведь наше столетие начиналось с попыток передвижения на неуклюжих фанерных конструкциях, которые лишь человек с богатым воображением мог отождествить с аэропланом; начиналось первыми экспериментами Рентгена с таинственными Х-лучами; начиналось первыми опытами с радиоактивными элементами, проведенными в буквальном смысле голыми руками. И кто в те романтические годы мог представить себе компьютер, атомную бомбу или ракетное оружие? Но ведь правда и то, что лишь 15 годами позже выдвинулась Геттингенская школа физиков, а Альберт Эйнштейн, опубликовав специальную теорию относительности, чаял создать единую теорию поля. Именно эта неудача, очевидно, и привела к тому, что теоретическая физика как бы застыла на месте, а экспериментальное ее направление наскоками зондирует неизведанное.
К моему удивлению, М.К. прекрасно знал о не вполне удачном опыте современной физики. И он высказал очень верную и оригинальную мысль, к которой через многочисленные неудачи, ломая копья, лишь подходят лучшие экспериментаторы современности: современное естествоиспытание разбито на ряд самостоятельных дисциплин, занимающихся, может быть, очень важными, но при всей своей масштабности все же частными вопросами. Приобретая необычайную глубину, требующую все более узкопрофессионального подхода, современное естествознание потеряло широту. Последний энциклопедист современности, В.И. Вернадский, уже не мог разобраться в ядерной, а тем более квантовой физике.
Р. Фейнман в своих знаменитых лекциях по физике грустно пошутил, что современная физика берет простейшие явления, а все остальное представляет на растерзание других наук. Действительно, как теоретическая, так и экспериментальная физика изучает не объективный мир как таковой, а некую модель мира, ограниченную проксимальными допущениями, физическое пространство - это не реально существующий трехмерный континуум, но обычно лишенное структурированности модельное, а порой просто схоластическое пространство, в котором воссоздаются не действительно протекающие в реальности процессы, но их некоторые модели.
По мере усложнения исследуемых процессов возникает некоторый люфт между физикой как таковой и объективной реальностью. Погрешность физического познания, какой бы малой она ни была, приобретает важнейшее, а порой и трагическое значение по мере проникновения в атомный и субатомный уровень. Исследуемые закономерности уже не могут быть изучены во всей своей полноте, вследствие чего они носят вероятностный характер. Статистическая физика - это капитуляция науки перед многообразной сложностью мироздания.
И как бы ни декларировал Гильберт, что физика - это единственная из естественных наук. обладающая научным инструментарием, необходимо помнить, что она совершенно не в состоянии познать ни причину изучаемого процесса, ни, если можно так выразиться, его внутреннюю структуру. Например, ни один физик не знает глубинных причин существования физических полей - магнитного, гравитационного, электромагнитного и т.д.
Возникновение термодинамики, как науки о причинах и направлениях физических явлений, можно, таким образом, рассматривать как упрек классической физике. Однако уже первые же следствия ее первого и второго начал гласят, что любая система, во-первых, может быть исследована лишь в процессе ее превращения, а во-вторых, термодинамика принципиально не в состоянии проследить последовательный путь этих превращений, исследуя лишь начальное и конечное состояние системы.
Мы с М.К. долго думали, не являются ли крупнейшие инженерные катастрофы XX века, такие, например, как Чернобыльская, предупреждением, а может, и упреком неполноты научного познания. Ведь совершенно ясно, например, что экологические катаклизмы обусловлены изначальным стремлением человека покорить окружающий его мир, а не жить в гармонии с ним. И здесь возникает важная проблема, рассмотренная М.К. с совершенно иной стороны. В своих публикациях и особенно в интервью он подчеркивал, что деформация языка вызывает и деформацию сознания как на идеологическом, так и обыденно-бытовом уровне. Не произошло ли то же самое и в мире естественной науки? Не возник ли параллельно миру реальному некоторый модельный мир научных гипотез, практически нигде с реальным миром не пересекающийся? И не привел ли рационалистический подход, поднятый как знамя разума еще Декартом, в феноменологический тупик?
Ведь вот в чем дело: рационалистическое естествоиспытание всегда исходило из представления, что мир как таковой, все его системы стремятся к равновесию. Термодинамическая система сама по себе не может ни изменяться, ни даже распадаться. Перпетуум мобиле невозможен. Но возникает известный эксперимент и химическая реакция Белоусова как вызов господствующим представлениям. Показательно, что сначала от нее отрекались не только в нашей стране, что вполне понятно, но и практически во всем мире. Но затем появились первые публикации .мудрого Ильи Пригожина, который не очень хорошо знал математику, квантовую физику и даже равновесную термодинамику, но зато умел парадоксально и оригинально мыслить. Его теория неравновесной термодинамики постепенно преображается в глобальную гипотезу нашего мироздания, основанную в принципе на идее, что системы стремятся не к равновесию, но к симметрии.
Издавна, например, известна симметрия основных законов физики. Но мы с М.К. часто задумывались, что идеально симметричный мир был бы черно-белым и мертвым в буквальном смысле этого слова. В природе нет идеальной симметрии, и геологи и минералоги прекрасно знают, что все многообразие природы, вся красота, сама жизнь возникают в многообразии отклонения от законов симметрии. И, может быть, более чем четырехсотлетняя загадка чарующей улыбки Монны Лизы как раз и заключается в том, что ее лицо асимметричное и даже кривое?
Вот так, двигаясь постепенно навстречу друг другу, М.К. и я, очевидно, несколько самонадеянно заключили, что естествознание XXI века с обязательностью должно вновь объединиться. Углубленное изучение отдельных дисциплин, а вернее даже отдельных проблем в их пределах уже начинает изживать себя. Пора остановиться, оглянуться и поразмыслить о том, к чему же нас привела технократия XX столетия и не потеряли ли мы впопыхах ребенка? Необходимо вновь вернуться к энциклопедическому направлению исследований и, использовав новые знания, попытаться переосмыслить картину мироздания. Природа не простит нам карикатуры с ее лика. Ведь уже совершенно очевидна тенденция взаимопроникновения естественных наук; возникают комплексные направления, которые, к сожалению, пока несут все пороки их родителей.
М.К. прекрасно знал, что такое объединение возможно лишь на основе неких фундаментальных закономерностей, присущих любой природной системе, безотносительно к ее физическому, да и вообще сущностному содержанию. Мы не раз обсуждали возможные варианты и согласились, что наиболее важным свойством систем является ритмичное их строение и цикличность развития. Здесь может вообще наметиться мост между живой и неживой природой.
Многое можно было бы сказать по этому поводу, но это уже предмет особого исследования. Ни в коей мере не претендуя на всеобъемлющие рецепты, все же отмечу, что наиболее важным, учитывая изложенное, является как раз внутреннее строение систем в состоянии инерциального покоя, т.е. то состояние, которым принципиально не занимается ни одна из естественных наук.
Если изложенные здесь мысли найдут дальнейшее воплощение в реальной практике научных исследований, то можно будет констатировать, что Мераб Константинович Мамардашвили, один из наиболее ярких мыслителей нашего времени, стоял у истоков естествознания XXI века.