Подменю
Доп. разделы
Разработчики


Аренда сайтов в Санкт-Петербурге - Webology.ru

postheadericon H.Балаев Мераб Мамардашвили

Я истину ставлю выше моей родины,
и у меня возникает вопрос: многие
ли... способны поставить истину выше
видимого интереса своей родины ?
А если не могут, то они плохие
христиане.

Мамардашвили


Легкое тело не может слишком тяжело упасть.

Кант


Мы сегодня только и знаем, что «так жить нельзя», а «как жить» - опять же пытаемся научиться у того же поколения, которое не сумело выжить так, чтобы жизнь стала возможной как нечто бесконечное и универсальное в конечных своих формах. Трагедия вечного возвращения! Возврат к тому, что как раз обрекло на то, из чего и по сей день не можем выбраться. Будто 1917 год, большевики - с Луны свалились на нашу голову, а не выродились обратной стороной все той же ипостаси николаевской России. Если угодно, оно было николаевщиной массы или массовой николаевщиной. Теперь уже - массовым произволом на свой аршин. Отсутствие индивидуальных форм осуществления человеческого призвания, отсутствие правового, экономического, и даже религиозного пространства как пространства сообщения между самостоящими единицами делопроизводства, - вот что обличило чудовищную энергию масс в большевистский костюм Хаоса, а не хотя бы в религиозный костюм Реформации способов жизни. Революция въехала на общинных колесах большевизма, а не на гражданской колеснице цивилизации. «Двенадцать» апостолов Хаоса нашего «русского» века предпочли меч произвола, а не труд покорения себя высшему порядку, только и позволяющему завершить бесконечное в конечном промежутке человеческого усилия, задать механизмы воплощения божественного в земном, в любых его проявлениях. В том числе и из-за того, что не нашлось традиционно-революционной /!/ интеллигенции - гражданской интеллигенции практикования реалий цивилизации по ее собственным, а не якобы только «третьему пути» свойственным законам. Она так и осталась «народной» /вот бы докопаться до того кто основал такое самозванство, такую позолоченную нашей умственной ленью «шинель» наемной армии умников/, неродной, не родившейся из «неизвестной Родины» каждого мыслителя, которая всегда должна быть выше всего и всех. Чаадаевский чекан - мы родине обязаны прежде всего истиной - остался невоспринятым за редким исключением. А без этого козыря личностной, духовной революционности интеллигенции, она, оставаясь между сапогом Государя / или «России»/ сверху и «каменями» народа снизу, то апеллировала царю и кричала «прочь непосвященные» (2) народу, то крикнув - «долой тирана!», пыталась «народничать», пускаясь в хождения. И, как известно, и «наверху», и «внизу», она, естественно, оставалась чуждой, неорганичной, и становилась уж совсем нетерпимой, как только пыталась вымолвить собственное слово. Особенно, если оно было европейское по сути /судьба Чаадаева типична для России и достойна Европы /. У ней, конечно же, не европейская, а русская (3) - особая экзистенциальная судьба - судьба плакальщицы и за «верхи», и за «низы». А в действительности - судьба собственной неправедносудности. Судьба неспособности судить и быть судимой иначе, чем как внутри завязки «царь - народ». Как известно, за редким и приятным исключением известных тихих граждан мира...
Мы - трагичный европейский народ, не породившие духовнородное потомство, поколение способное унаследовать и завещать европейско-христианскую традицию разрешения вечных вопросов посредством конечного существа, его личностными усилиями и в его временной и пространственной протяженности. То можем лицезреть «двенадцать» апостолов земного царства Хаоса и засвидетельствовать свою принадлежность к «европейской христианской культуре», то - теми же устами воскликнуть: «Да, азиаты мы!» и показать свое азиатское нутро. Судьба Блока целиком может символизировать судьбу России.

* * *

Какая-то фатальность преследует эпохи перемен. Подспудные переменщики - гераклы культуры - какой-то неизбежной трагедийностью кладут свои величественные головы на алтарь свершения. То, о чем так мечтали, то, что в такой степени было желанным, являясь забирает своих явителей как законных жертв, из жизней которых продолжает свое вакхическое буйство, свое трансцендентальное действо...
Сахаров, Мень(4), Мамардашвили... Кто следующий? Тот, может быть, еще не родился. Ибо, скажем, такие философские величины человеческой скорлупой терпения как Мамардашвили, вряд ли родятся когда-нибудь. Дай Бог ошибиться! Гений этого европейского грузина обратно пропорционален его героическому терпению общественной глухоты, к собственной признанности этой глухоманью. Словно Гори он носил с собой, чтобы возвыситься над вездесущной пустотой массовости и противостоять лицом к лицу другому горийцу - Сталину. Человеку со стальными рогами и дьявольским нюхом на таких космополитов, которые своим невниманием ко вселенскому шарлатанству могли противопоставить вселенность порядка лично. Драконовы зубы всесильной пасти всепоглощающего чудовища были бессильны перед нержавеющими строками вселенской стали, выплавленной на священном огне Прометея. Декартово «второе рождение» дамасской сталью противостояло позолоченным щитам Хаоса и позволяло его личностному сознанию Вселенной совершать поистине гераклические подвиги в идейном поприще европейской мысли. Европа была тем Олимпом, вершине которой Платон - Зевсом, Декарт - Христом, Кант - Солоном выкроили духовно-телесное пространство человеческого самовоссоздания. Маркс оказался телескопом Галилея, чтобы выявить черные пятна на лунном теле классической философии под солнечным светом неклассицизма. И его / М.М. / такой абсолютный мир европейства оказался «хижиной дяди Тома», в которой вместилось все подсолнечное, все живое, все сколько-нибудь звонкое звучание героической борьбы, гераклическим лозунгом Гумилева на устах:
Мы истину возьмем у Бога
Силой огненных мечей (5)

* * *

Каждое историческое время имеет свое историческое зеркало, свой лик виденья себя целиком. Такое время возвращаются к истокам, ищут незыблемые основы, чтобы вырваться из ада Хаоса и увидеть корень древа познания, традицию. Рядом с европейским христианином - Чаадаевым, «французским» европейцем - Мандельштамом и «домашним» западником - Пастернаком в нашей общественной мысли возвышается готическая фигура мыслителя, которая может символизировать не только нашу европейскую судьбу, но и европейскую судьбу всего мира. Европа - европейская культура, - как способ практикования бесконечно совершенного, божественного-личностно, то есть, конечным образом - своим возрождением в философии, прежде всего, обязана Мерабу Константиновичу Мамардашвили. В свое время «сумасшедший» Чаадаев заявил, что Петр I в России нашел только белый лист бумаги, на котором своей могучей рукой начертил «Запад!» Это также относимо и к Мамардашвили и к его периоду брожения общественной мысли. Но, конечно же, на дворе шагал уже не наивный 18 век, а топтался в своей тоталитарности XX, - кровавой раной в сердце Европы. И он уже на сонных полочках «районки» нашел не просто листок бумаги, а волею судьбы сохранившихся полнокровных патриархов, благодаря которым Запад самосознавал себя Европой и ронял пушинки такого классического понимания остальному миру. Монтень, Руссо, Монтескье... журавлиным клином чертившие траекторию европейства, задали орбиту и его ласточки, чудом вырвавшейся из ада Хаоса, из всеторжествующего хоровода теней. Только его платоново-кантовское идеальное государство в корне отличался от государственной идеальности Петра I, умудрившемуся заодно требовать от подданных крепостничества и личностной активности, что, разумеется, было историческим недоразумением - кентаврством, - попыткой сочетать всесильность государственного произвола царя и личностную инициативу рабов крепостничества.

* * *

Какая-то отложенная жизнь - в будущее через прошлое. А то, что сегодня, сейчас - это как бы несущественно, потому что оно нас современников настоящего ставит под вопрос. Насколько мы можем быть тропой жизни из прошлого в будущее в каждое исчерпанное время? - в час, год, десятилетие... Насколько светлое может озарить темное пространство нашего безумия и глупости и позволить каждому в любом деле увековечить что-то собственное как всезначимое, а всезначимое осуществить как сугубо частное, личное - на себе и через себя только и возможное. Такая всеответственность за свое дело, за свое счастье и несчастье есть первейшее условие возможности жизни по ее собственным законам, независимо от человеческой прихоти списать свое маниловство и бесовство на всех, кроме на самого себя. К примеру, наша речь похожа не на отзвук ходьбы по твердым основаниям жизни, а на слезу плача нашей междунебесности - земное низко, небесное недоступно. И такая плачущая жизнь нуждается не в экзистенциальных судорогах на кухонных попиваниях или на уличных словопрениях, чтобы как-то себя прочувствовать и продлить хоть сколько-то это состояние неотмирности, а как говорил философ, - в «машинах времени», чтобы жизнь осуществлялась в жизнедопускающих и способных хранить очевидности жития в формах-изобретениях, на которых можно «доехать» до места предназначения. Дойти до сути вещей. Без таких человеческих изобретений состояния цивилизованности, без этих «костылей культуры» невозможно дойти до самого себя, до ясности того, что же в действительности сами испытываем, переживаем и каким образом хотим извлечь из пережитого опыт - опыт сличения
с о с т о я н и я от подобия, от приведения, - занимающего наш переходящий мир повседневности. Евангелическая нравственность как очевидность без обхождения земного шара науки и греко-римская правовая концепция формирования общественного чистилища человека как необходимое условие /»костыль»/ возвышения человека своими усилиями над своей варварской природой - вот что составляло для Мамардашвили суть европейства как цивилизации, как способа общественного гражданства человека в мире.

* * *

Он вообще не верил в свободу от самых ни на есть свободных людей, которые облачившись в позолоченные хитоны триумфаторов тут же вынуждены произволить, чтобы быть властью и управлять, и, соответственно быть обвиненными в диктаторстве, ибо как раз пик торжества обнаруживается отсутствие такой общественной формы - общественного чистилища - как единообозримого пространства сообщения государственного горлопанства снизу доверху, которая самих волеисполнителей определяло бы неизменно, и оградила бы от авантюр как представителей власти, так и граждан. То есть, общественного органа свободы - людей, классов от произвола над друг другом и выкристализации действительного соотношения социальных сил перед Законом - в стремлении наиболее полно практиковать свободу как неизбежное условие живучести Закона. И, соответственно конституализации гражданина и общества по образу и подобию Законодеятельности человеком, а не просто его безобразностью и идейной головой самоуверенности. И все это не потому, что кто-то кому-то перекрывает кислород свободы, а потому что такие вещи как сознание, совесть, свобода, - вне Закона, их в мире нет. Они условия самой законности в каждом случае, если есть гражданин - выноситель или вноситель актов свободы в мир. Когда есть феномен такого гражданства - «гражданства мира», то есть и свобода как состояние независимого события гражданина и общество в мире.

* * *

Не «что есть истина?» был его кровным вопросом, а - как может истина вообще быть. Что и как должно делаться человеком, чтобы она свалилась как снег на голову среди ясного неба. То есть вопрос об условии неизбежного рождения истины как случая. Как Сократ, быть «повивальной бабкой» истины - вот истинная задача философа. Искусство знания органа рождения - сознания... - вот что должно оградить человека от поисков истины так, как ищут уборную. И задавать поле поиска, минуя все картинные эквиваленты - кем-то и когда-то открытые истины - непреходящего. Все бывшее еще должно быть, - вот мораль философа, - чтобы существовать!... Если есть орган бытия бывшего из будущего в настоящем. Если нет, значит - несудьба. Мир - минуя переходящее и стряхивая с себя пыль веков, восставал грандиозным зданием свершения и архитектурил внутренний мир своего свидетеля. Он как незаконный свидетель неизбежного случая заставал себя в торжествующих объятиях ликующего мира. Свидетельства таких событий бесценным ожерельем легли на аристократическую шею европейской философии, напоминая претендентам не только о былых подвигах героических мыслителей, но и об обязанностях возможных наследников - об их необходимом подвиге ответственности как к священной памяти благородных предков, так и к благодарной памяти будущих потомков.
Его мир философии обойти невозможно, если даже очень захотеть, ибо в этом «светлом пространстве» все - религия, литература, искусство, наука...- в такой степени переплелось и какой-то невероятной органичностью срослось, что предстало плодом единого европейского древа познания. И что бы мы ни начинали, и какой бы дорогой мы ни шли, - если конечно мы хотим и можем жить исторической жизнью, - все равно все дороги приведут в его Рим, который в такой же мере может быть «вечным» городом каждого. Если, конечно, мы уже не можем не быть.


2.09.1992
Соликамск


Примечания:
(1) Одно из трех эссе цикла «Мысли вслух», посвященных внутренним перекличкам М.К. с Мандельштамом и Чаадаевым. Эссе написано после случайного просмотра документального фильма «В ответе ли зрячий за слепца?», посвященного Эрнсту Неизвестному.

(2) А Пушкин, аппелируя к Слову как таковому, пытался собственноручно создать независимую интеллектуальную традицию.

(3) В тексте термин «русская» употребляется не в этническом, а в социально-историческом смысле.

(4) Здесь отношение к С.Сахарову и А. Меню непрофессиональное.

(5) У Гумилева: Правду мы возьмем у Бога
Силой огненных мечей.