Я хотел бы сказать не столько о работах Мераба Константиновича, сколько о введенной им в философию теме, так как в качестве философа он во многом был персонификацией Темы, темы с большой буквы.

Свою Тему он явно и неявно очерчивает таким образом: существует единая философия, которая идет как бы поверх (или параллельно) того, что он называет философией учений и систем. Эта единая философия представляет собой некий пульсирующий континуум сознания, который признается принципиально точечным и прерывным. В то же время М.К. настаивает, что все факты культуры рефлексивно дублируемы и только в состоянии рефлексивной дублируемости мы имеем аутентичное постижение этих фактов. По сути дела, здесь можно видеть радикальную критику натурализма, ибо утверждается, что факты культуры даны нам в ситуации как бы своей ложности, так что постоянное "расколдовывание", расшифровка этих натурально данных (т.е. неистинных) вещей считается философией, возводится в ранг философии.

Я считаю это совершенно оригинальной точкой зрения, если учесть, что сторонники классических рефлексивных философий претендовали на то, что система философии, которую они разрабатывали, как бы вообще венчала здание метафизики (это была претензия Декарта, Канта, других крупнейших метафизиков). В данном же случае мы сталкиваемся с совершенно иным подходом, согласно которому истинность метафизического хода присутствует в философии изначально. То есть здесь нет претензии на завершение метафизики, и континуум рефлексивных актов признается принципиально открытым. Что придает философии статус определенной религиозной мудрости, которая, несмотря на декларирование своей открытости и принципиальной понятности для всех, в то же время эзотерична, поскольку никакого предварительного условия постижимости фактов и универсальной рефлексивной дублируемости не задается.

М.К. Мамардашвили нашел способ выражения такого рода философии, с ее. высокой дидактичностью при большой скрытой эзотерике, в устной речи. Эта философия ориентирована на научение, но одновременно это научение не может осуществляться через текст, потому что текст относится к тем объективациям культуры, к тем случайным сгущениям сознания в язык, которые, строго говоря, не дают представления об истине философии. Значит, обучение должно происходить каким-то совершенно особым способом, способом взаимодействия обучающего с аудиторией в ситуации непосредственной передачи мысли. Из этого, я думаю, как раз и вытекает устный характер его философствования. Причем, даже не в смысле Сократа, ибо в философии были разные причины для такого рода научения. Скажем, сократическая дидактика известна нам исключительно в записи. То есть, по сути дела, характер устной речи Сократа - это чистая фикция, поскольку его речи существуют только в изложении Платона, никакого устного их эквивалента нет. В случае же с Мамардашвили роль Платона выполняет редактор, осуществляющий не запись, а правку незаписываемого. В его лекциях мы постоянно имеем дело с как бы принципиально не записываемым, нам неизменно дается понять, что любая их запись будет ложной. Но каким тогда образом это явить?

На мой взгляд, М.К. была разработана присущая только ему, хотя и очень древняя, техника устной передачи мысли. Очевидно, у него было глубокое чувство потребности именно в такой форме философствования. Устная речь играла, я думаю, в его случае такую же роль, как момент импровизации в присутствии зрителя у джазовых музыкантов. Все. кто имеет представление о джазе, знают, что энергия публики используется для импровизации, в то время как в стерильной атмосфере студии музыканты не могут повторить то, что легко удается в ситуации напряженного публичного ожидания.

В случае устного философствования метафизика передается телесно, в результате чего мы получаем возможность философию как бы видеть. И мне повезло, что в студенческие годы благодаря М.К. я мог воочию наблюдать, как делается философия (и не исключено, что в нашей культуре пока вообще нельзя научить философии другим способом, нежели простым показом). Не случайно то, что сейчас я улавливаю в текстах Мамардашвили то, что узнаю и что в них меня бесконечно трогает и задевает, это - интонация. Но я не знаю, насколько можно ее опознать, не имея первичного контакта. Ведь интонационно звучащая материя текстов М.К. настолько доминирует над тем, что записано, и в их авторе было столько артистического, виртуозного косноязычия, доведенного до логического завершения! Вся сила его философского темперамента вкладывалась в речевой акт. Казалось бы, значительно проще было закамуфлировать непередаваемость мысли на уровне, по крайней мере, удобопонятной традиционной стилистики, но он не пошел по этому пути, и в этом смысле мы можем говорить о нем как о радикале. Его последние интервью являются исключительно интересными образчиками именно чисто речевой культуры.

Кроме того. я хотел бы отметить, что в этом способе метафизического размышления присутствуют еще два важных момента: с одной стороны, вся философия выступает у него как этика, а с другой - сама этика предстает исключительно в форме теории познания. Здесь не выстраивается иерархия, характерная для традиционной метафизики, где этика венчала познавательные усилия. Этика и познание как области философствования перемешиваются, поскольку только первоначальный акт философствования признается за истинный, а любая его систематизация, любая попытка придать ему характер некой иерархии фактически осуждается. Таким образом, это тотально этическая позиция, и в то же время она не связана, по существу, с действием, потому что культура устроена так (причем, сам М.К. все более и более однозначно говорил об этом), что мысли не выполняются, радикально невыполнимы, и стало быть этический поступок в такой культуре невозможен (в этом смысле это не-культура). Единственный этический поступок, который возможен, это поступок самой мысли.

Я думаю, что в этой связи нетрудно понять крайне критическое отношение М.К. к культуре, где не выполняются требования рефлексивной философии. Свою сверхзадачу философа-профессионала Мамардашвили видел в европеизации наших мыслительных навыков, ясно понимая при этом, что это дело не года и не двух. Он прекрасно сознавал, что многие доминирующие в российской культуре мыслительные привычки глубоко враждебны философии, человеческому достоинству и будущему самой России. И он с ними боролся, и это, вероятно, единственное, в чем он был совершенно непримирим и неутомим.

Как человек М.К. мог вести себя довольно непредсказуемо. Помню, в 1976 г. я должен был защищать кандидатскую диссертацию; защита не состоялась из-за отсутствия кворума и была перенесена. Естественно, я был этим огорчен, сидел дома среди вина и закусок, в отвратительном состоянии. И вдруг звонок - появляется М.К. "Ну что из-за такой ерунды расстраиваться, - сказал он. - Не пришел кто-то? Ну и черт с ним." Мы прекрасно провели вечер, как-то незаметно стали говорить о философии, и из моей головы буквально все вылетело. Он обладал способностью приподнимать человека над обыденным и в этом смысле был очень сильной личностью.

Во всяком случае, для меня, в моей памяти он навсегда останется выдающейся личностью и образцом сократического педагога. Я думаю, что кроме публикации его текстов желательно организовать более сложный способ издания его наследия, может быть, следует подумать об издании магнитофонных записей его лекций. Прежде всего для студентов, которые его не слышали. Поскольку, повторяю, это был крупный педагог, никогда не стремившийся создавать свою школу, но обладавший уникальной способностью доступно и просто показывать, как можно и нужно мыслить.