Подменю
Доп. разделы
Разработчики


Аренда сайтов в Санкт-Петербурге - Webology.ru

postheadericon Сергей Агафонов Позиция Чужого в текстах М. Мамардашвили

Индекс материала
Сергей Агафонов Позиция Чужого в текстах М. Мамардашвили
Страница 2
Все страницы
Картина разработанной М.К. Мамардашвили личной технологии ума предоставляет исследователю, в силу своей отчетливости, еще одну возможность рассмотреть то, как может быть сделана и функционирует этико-рациональная позиция мышления. Наш небольшой этюд на эту тему имеет черты топического анализа: мы попробуем восстановить набор позиций, явно или скрыто предполагаемых ходом повествования, и представить их как своего рода персонажные “места”, а также описать систему движений и жестов мыслителя, сопровождающих интеллектуальные операции, и по мере возможности отследить перемещение автора внутри его собственного текста.

По большому счету нас будет интересовать связь плана чистого концептуального размышления с планом этического предписания. Этическое предписание есть самый распространенный и действенный вид потребления философии, и вопрос о его генезисе не нуждается в дополнительных оправданиях. Европейский тип метафизики как бы заранее обречен на конверсию подобного рода. Этическое истолкование (“надо делать так” или “стань таким”) может выступать в двух видах: оно бывает или намеренной интенцией “автора”, или опосредованной реакцией “читателя”. Выбор философского повествования Мамардашвили (в дальнейшем: М.М.) для разысканий в данной области мотивирован в основном тем, что этот мыслитель внутри своего учения активно демонстрировал определенную этическую позицию, в обосновании которой оказался задействован опыт истории мировой философии.

“Этическое” понимается здесь в смысле: во-первых, традиционного образца (для) подражания; во-вторых (и главное) как определенная топическая схема, связанная с игрой таких движений, как приближение и отталкивание, присвоение и отчуждение. В этом отношении “этика” есть вид телесной активности, набор инструкций для обустройства существования тела в его включенности в мир, причем дело идет скорее в понятиях “дистанции”, “своего”, “чужого” и т.п., чем в традиционных понятиях “хорошего”, “плохого”, “долга”, “вины” и т.п.

В плане топической активности тела движения приближения и отталкивания взаимообратимы: предписание маршрута “стать Х” эквивалентно предписанию “не стать Y”, с той лишь разницей, что для выполнения топического разнесения создание объекта отталкивания и отчуждения чаще является условием этического предписания, чем его объявленным содержанием. Любой этический выбор замкнут на свой объект отчуждения. Четыре правила поведения, установленные Рене Декартом в “Рассуждении о методе”, чтобы выдержать заданные себе условия интеллектуального эксперимента, прочно связаны своей отчуждающей активностью с барочными фигурами Лжи, Сна и Безумия. Вряд ли можно здесь спрашивать, почему Ложь или Сон это плохо: так имело место и так состоялось.

Аналогично этому речь пойдет о некоторых закрепленных на воображаемой карте философского рассуждения позиционерах, взаимодействие которых производит его содержание.

* * *

Главное, воздействие чего испытывает читатель работ М.М. — это исключительная по силе настойчивость трансцендентального жеста по поводу самой способности человека думать. Слово “трансцендентальный” употребляется здесь в старом кантовском смысле: трансцендентальным исследованием Кант называл некоторый порядок спрашивания, раскрывающий условия возможности какого-либо отношения. Очищенную форму своего трансцендентального вопроса сам М.М. повторяет часто, а именно: что должно произойти, чтобы произошло нечто. Как можно увидеть то, что видишь; как услышать то, что слышишь; как подумать то, что думаешь; по какой причине что-то является причиной, и т.п.[1] Что нужно, чтобы сработала способность подумать, или: в чем заранее нуждается мысль. Такова основная тема М.М., из которой он никогда нигде не выходит. Более того, сама “мысль” оказывается всякий раз ничем иным, как движением отступания в свои собственные условия и предпосылки. Подумать о чем-то, по М.М., значит подумать, как вообще можно об этом подумать. В его рассуждениях словно бы делается попытка перейти к тому виду разумности, который целиком озабочен обеспечением условий своей возможности, к разуму, который словно бы отступает каждый раз назад, стремясь записать себя областью собственных предпосылок.

Как известно, М.М. неизменно развивал одну общую тему: в состав человека входит не-человеческое, в человеке есть то, что не есть человек, и сосуществование с этим “началом” реализуется в подключении к некоторому техническому устройству типа “машины ума” (“машины времени”): “Законы мысли выполняются только налаженными “машинами” — “машинами времени”[2], причем техническое отношение к нечеловеческому в человеке посредством создания машины мышления имеет целью, парадоксальным на первый взгляд образом, устранение из области мышления механического, машинального элемента: машинное здесь противостоит машинальному.

Понятийный строй рассуждения М.М. как минимум двусоставен. Во-первых, это область концептуальной терминологии, имеющей отношение ко всему, о чем идет речь: “жизнь/смерть”, “мое/чужое”, “время” (усилие), “двойное” (ложь-истина, символ, третья вещь, сознание, метафора), “глубина” (переживание, внутреннее, невербальное), “событие” (непрерывность, “уже”), “то же самое/другое”. Во-вторых, мы встречаем термины второго порядка, явно производные и внутренние к концептуальным: “лицо”, “тело”, “письмо”, “желание”, “произведение”, “язык”, “стиль” и др.

Что же является открывающей структурой начала повествования у М.М.? Это нетрудно выяснить, прочитав первую страницу любого его “курса лекций”. Тема, позволяющая открыть разговор (а тот, кто говорит, всегда говорит за того, кто молчит), есть неизменно оппозиция жизни и смерти, в прямом и доходчивом смысле[3]. Жизнь есть жизнь выживающая, спасающаяся от умирающей смерти. При всей его, казалось бы, тривиальности это первое настроение, задающее фон, никогда не ослабевает и, раз за разом возвращаясь к самому себе, обостряется еще больше. Эта романтика спасания жизни от смерти очень интересна и важна, она позволяет инсценировать действие с участием того, что мы назовем “персонажем”.

Живое определено философом как способность стать чем-то другим, чем оно есть; это область другого самому себе. Живое живет в режиме и со скоростью ускользания от себя самого. Поэтому мертвое это все то, которое есть то, что оно есть: это область идентичности и неподвижной ставшести. “Живое отличается от неживого тем, что оно всегда может что-то иное. А мертвое уже не может ничего другого, чем оно есть.”[4] Таким образом классическая разница тождественного и иного сразу окрашивается жизнью и смертью.

На фоне этой древней, по сути мифологической, а значит задевающей всякого, темы выживания жизни и разворачивается красочная многоплановая картина действий, реализующих желание живого жить. Персонажный характер многотомного повествования М.М., “того же самого о том же самом”[5], не может не бросаться в глаза. Речь идет не о тех конкретных людях, по поводу опыта которых размышляет философ, а о некотором воображаемом существе, в поле взгляда которого становится возможна встреча языков, эпох, мыслителей, и от переходящего имени которого производится высказывание, условие возможности чего и выполняет этот внутренний персонаж (а не сам М.М.), как бы находящий свое частичное воплощение в том или ином историческом лице (Декарте, Канте, Прусте и др.). Такое понимание внутреннего воображаемого агента высказываний очень близко, как нам кажется, к тому, что Ж. Делез называл “концептуальным персонажем”, некоторой недосягаемой активностью внутреннего лица в авторе, вовлекающей автора в производство концептуальных высказываний.