С Мерабом Константиновичем Мамардашвили меня связывает более чем сорокалетнее знакомство и дружба, пришедшаяся на последние двадцать лет. Возможно, наше сближение объясняется тем, что я был тесно связан с некоторыми его друзьями, эмигрировавшими из страны, прежде всего с Александром Моисеевичем Пятигорским, и тем, что некоторые из друзей отдалились от философии, уйдя в другие области. Я же, напротив, стараясь наверстать упущенное в годы учебы на философском факультете, готов был размышлять о философских проблемах. Он мне охотно помогал в этом, предупреждая однако, что мне не следует погружаться, например, в философию Канта или в индийскую философию. Это должны делать профессиональные философы.

Были и внешние, хотелось бы думать - не случайные - причины для нашего сближения. М.К. был приглашен Алексеем Николаевичем Леонтьевым для чтения курса лекций "Методологические проблемы психологии" на факультете психологии Московского университета. В результате несколько поколений психологов испытали на себе влияние его необыкновенной личности, получая от его лекций не только интеллектуальное, но и эстетическое наслаждение, воочию наблюдая процесс рождения мысли. Его лекции были и уроками гражданственности. Позднее он говорил, что его "...основная задача - через собственное развитие и просвещение развивать и структурировать определенным образом социальную материю вокруг себя, так чтобы она была дифференцирована и многообразна. Потому что только сложные организмы жизнеспособны" (см. его посмертно опубликованное интервью: Комсомольская правда", 1990, 28 ноября). Задачу расширения своего и другого сознания он блестяще выполнял и в лекциях, и в дружеском общении. Не только речь, но и все его поведение воспринималось как осмысленный текст: "Звучали шаги как поступки". Праздник духа длился на факультете психологии недолго. Из ректората университета позвонили декану А. И. Леонтьеву и "доверительно информировали" его о том, что сектор философии ЦК КПСС недоволен лекциями М.К. Мамардашвили, и попросили его уволить. Декан отказался. Тогда ему прислали приказ об увольнении философа, подписанный проректором Хлябичем. Вскоре М.К. пригласили читать философию во ВГИКе. Леонтьев попросил меня взять его курс. М.К. посоветовал мне согласиться, сказав при этом: не старайся выглядеть философом, будь самим собой и читай как сможешь. Открывая этот курс, я говорил студентам, что профессор Мамардашвили читал вам максиметодологию, я же буду пытаться вам читать миниметодологию. В течение ряда лет, пока я читал этот курс, я пользовался его консультациями. Этот курс оказался опасным. Забегая вперед, скажу, что и меня со временем уволил (по телефону) новый декан факультета психологии, сменивший А.Н. Леонтьева после его кончины.

Еще одной внешней причиной нашего сближения послужила адресованная мне просьба Александра Романовича Лурия. Неожиданно для многих этот замечательный ученый и обладающий богатым чувством юмора человек, казалось бы, закаленный еще в 30-е годы практикой советской "научной" критики, иногда оканчивавшейся для него увольнением, крайне болезненно воспринял направленную против него статью физиолога М.М. Кольцовой. Просьба Лурия состояла в том, чтобы я ответил ей на страницах журнала "Вопросы философии". Я пытался убедить Александра Романовича, что эта критика ниже порога его различения, как, впрочем, и журнала "Вопросы философии". К счастью, он был непреклонен. Пришлось эту просьбу выполнять. Тогда я, в свою очередь, обратился с просьбой к М.К. сочинить вместе статью об объективном методе в психологии, а заодно пойти навстречу пожеланиям хорошего человека и ответить Кольцовой. К моей большой радости он согласился, и мы, набросав план статьи, пошли посоветоваться к умному А.Н. Леонтьеву. Как обычно, он с удовольствием принял участие в интриге, внес в наш план некоторые коррективы и дополнения, свободно фантазировал о возможности и необходимости установления новых связей между философией и психологией, сожалел об утрате старых. В конце беседы возникла идея написать статью втроем. Договорились о том, что мы с М.К. реализуем принятый план и несем первый вариант текста на суд Алексею Николаевичу. Так мы и сделали. Написали, согласовали друг с другом свои части. Согласование состояло в том, что я пытался сделать написанные им куски более понятными, а он мои куски - более непонятными. С этой работой мы справились не вполне. По отзывам читателей, швы все равно просвечивают в тексте. (Лишь к концу, в последние годы своей жизни М.К. впал, "как в ересь, в неслыханную простоту". К нашему счастью, он ее не утаил.)

А.Н. Леонтьев прочел статью, ограничился минимумом замечаний, вместе с нами подписал ее, и она была передана в редакцию журнала.

Ныне покойный Геннадий Сардионович Гургенидзе вскоре прислал нам верстку с просьбой быстро вернуть, так как статья шла в ближайший, апрельский (1977) номер журнала. Вдруг А.Н. Леонтьев звонит нам, призывает к себе и театральным шепотом произносит, что это еще не статья, а материал к статье и над ней самое время начинать работать. Мы оба понимали, что сердиться на него в такие минуты трудно, а главное - бесполезно, - и приняли это как приглашение к общению, которое оказалось довольно длительным. Работали мы у него дома по субботам в течение нескольких недель. Потом мы подсчитали, что работа над статьей, перемежавшаяся беседами на свободные темы, заняла в общей сложности 25--30 часов. Ни о каком быстром возврате верстки не могло быть и речи. Читали статью вслух, подолгу застревая почти на каждой фразе. Каждый тур обсуждения заканчивался ужином, которым угощала нас по-старомосковски хлебосольная Маргарита Петровна - жена Алексея Николаевича. Но всему приходит конец. Мы вновь расписались под статьей. Верстку пришлось перебирать заново. В последний вечер за ужином А.Н. Леонтьев интригующе спросил: а какая реакция будет на статью, и на кого она подействует? М.К. ответил вполне буднично - статью замолчат. Никакой реакции на нее не последует, а подействует она на молодежь, которая поймет и примет, что о серьезных вещах можно писать и так.

Статья была возвращена Г.С. Гургенидзе, а через день наш соавтор позвонил ему и попросил снять свою фамилию. Мотивы этого он не объяснил ни Гургенидзе, ни нам. Спрашивать, а тем более гадать о них мы не стали. Этого не позволяла абсолютная вежливость М.К. Как бы то ни было, но мы были благодарны А.Н. Леонтьеву за полезные обсуждения, да и за помощь в публикации. Без его имени статья едва ли прошла бы в то время через редколлегию журнала. Это были не пустые опасения. Приблизительно за год до этого Эрик Григорьевич Юдин вместе с редакцией журнала организовал Круглый стол по теоретико-методологическим проблемам анализа деятельности. Редколлегия журнала отклонила этот материал. Он был опубликовал под редакцией Э.Г. Юдина после его кончины в Трудах ВНИИ технической эстетики (серия "Эргономика", вып. 10, 1976).

Наша статья вышла в июле 1977 г. Прогноз М.К. полностью оправдался: сылки на статью встречались только в работах молодых философов и психологов. В одном, пожалуй, он все же ошибся. Статья подействовала на меня, которого лишь с большой натяжкой можно было отнести к числу молодых. Совместная работа с М.К. вовлекла меня в проблематику психологии сознания, с которой я до сих пор не могу расстаться. В своей последней статье "Миры сознания и структура сознания", посвященной его памяти, я использовал его уроки (см. "Вопросы психологии", 1991, N 2). Вместе с тем я уверен, что если бы он успел ее прочесть, она стала бы лучше, а возможно, стала бы другой.

Наш ответ М.М. Кольцовой в защиту А.Р. Лурии содержался лишь в маленьком подстрочном примечании к статье, сформулированном М.К. Приведу его полностью. В статье шла речь о том, что обыденному сознанию легче приписать нейрональным механизмам мозга свойства предметности, искать в них информационно-содержательное отношение и объявить предметом психологии мозг... Здесь следовало примечание: "В самое недавнее время подробный и, к сожалению, далеко не оригинальный вывод при всей его нелепости был сделан М.М. Кольцовой" (см. "Журнал высшей нервной деятельности им. И.П. Павлова", 1976, т. XXVI, вып. 2, стр. 235.) Александр Романович Лурия успел прочесть статьи и был доволен ответом (он скончался спустя месяц, в августе 1977 г.).

Не могу не вспомнить еще об одном внешнем обстоятельстве, благодаря которому я получил не только возможность общения с М.К. у него на родине, но и вновь испытать радость от совместной работы с ним. В 1979 г. в Тбилиси проходила международная конференция по проблеме "Бессознательное". Она так долго готовилась и столько откладывалась, что я забыл содержание подготовленного для нее доклада, да и утратил интерес к нему. Тем более, что он был уже опубликован в первом томе трудов за год до конференции. Поэтому незадолго до конференции я предложил М.К. выступить с совместным докладом. Мы согласовали тему: "Изучение высших психических функций и эволюция категории бессознательного" и договорились, что доклад будем готовить в его тбилисском доме. Накануне конференции мы день работали над докладом и успели его подготовить благодаря помощи и консультации Юрия Петровича Сенокосова, который взял на себя литературную обработку и оформление наших не очень прибранных мыслей. Там же в Тбилиси после доклада наши грузинские друзья, психологи-эргономисты, взяли у нас текст доклада и опубликовали его полностью в сборнике тезисов конференции "Эргономика в системе дизайна" (Боржоми, 1979 г.). Позднее расширенный текст доклада был опубликован в "Zeitschrift fur Psychologic". Наиболее интересная, принадлежащая М.К. идея, выраженная в этом докладе, состоит в том, что наличие категории и феноменов бессознательного представляет собой непреодолимую преграду для любых форм редукции психического. Волна антипсихологизма, захлестнувшая психологию в начале XX века и не схлынувшая до настоящего времени, не смогла преодолеть эту преграду. Чтобы в этом убедиться, необходимо провести своего рода психоаналитический курс (или эксперимент) над самой психологической наукой, в ходе которого, возможно, удастся расшифровать вытесненные (а точнее, зашифрованные с помощью особой деятельности семиотического переозначивания) идеи, относящиеся к пониманию психического как реального. Ясно, что после вытеснения или зашифровки этих идей возможны и даже необходимы разные формы редукции психического к реальностям любого рода, в том числе и мистическим, вроде демонов и гомункулюсов. Такой ход рассуждений был абсолютно чужд М.К. Он говорил не только о реальности психического, но и о том, что в мысли, в чувстве прежде всего следует видеть проявление бытийной силы (энергии) Сознания. Проблема сознания волновала его, потому что в сознании он всегда видел не только отношение к действительности, являющееся весьма сомнительным фактом, но и отношение в действительности, представляющее собой весьма реальный акт. Столь же серьезно он относился и к проблематике бессознательного, усматривая в нем наличие пластов превращенной (и извращенной) сознательной деятельности, сохраняющих свое влияние и находящих выход в поведении помимо воли и желания субъекта. Многие психологи (не все) тянулись к нему, потому что он, как никто, помогал им обрести себя как психологов, имеющих дело с реальностью, которая ничуть не хуже реальности физической, химической, физиологической и пр., и даже лучше, поскольку она сложнее.

И вдруг источник нашего научного и человеческого оптимизма, человек, помогавший осознать необходимость превращения нашего безответственного мира в мир ответственности, где можно называть добро и зло и где понятия "наказания" и "искупления", "греха" и "покаяния", "чести" и "бесчестия" имели смысл, географически отдалился от нас. В 1980 году М.К. уехал в Тбилиси и стал работать в Институте философии АН Грузии. Тому были разные причины. Официозная Москва опасалась свободы и интеллектуальной избыточности. Она не любила умных и духовно богатых. Кстати, только это и накопил М.К. за всю свою жизнь. Он уходил из Института истории, естествознания и техники АН СССР по тем же причинам, по которым его и раньше уходили из других мест. Были и семейные обстоятельства - болезнь старенькой мамы, живущей в Тбилиси.

Мы с Василием Васильевичем Давыдовым - тогда еще директором Института общей и педагогической психологии АПН СССР (теперь, после долгого, не зависевшего от него перерыва он уже снова директор) и с Владимиром Михайловичем Муниповым - заместителем директора ВНИИ технической эстетики задумались над тем, как продолжить общение М.К. с московской интеллигенцией. Он ведь давно сам стал неотъемлемой принадлежностью культурной Москвы. Решение было простым. Два года подряд НИИОПП и ВНИИТЭ приглашали М.К. для чтения лекций аспирантам институтов. Лекции проходили в переполненной Большой аудитории старого доброго челпановского Института психологии на Моховой. Темы курсов - философия Декарта и философия Канта. Праздник духа продолжался и в годы застоя. Реализации нашего замысла великодушно способствовал и директор Института философии АН Грузии - Нико Зурабович Чавчавадзе.

Эти лекции были замечательны не только своим содержанием, которое к тому же было не всем доступно. Всех привлекала форма, помогавшая если не понять, то почувствовать содержание творимого на наших глазах. Стыдно признаться, но европейски образованный грузин учил нас русскому языку. Он сам в совершенстве владел особым языково-духовным слухом и презирал идеалогизированный воляпюк, на котором нам в молодости рассказывали о философии и заставляли на нем выражать свои мысли. Этот язык, - по словам М.К., - визжал, в нем были чудовищные, дубовые сочетания из пяти или десяти слов, посредством которых не может выражаться никакой человечески возможный смысл. Он отгораживал нас от всех глубин души человеческой. Духовная раскованность и незамутненный русский язык М.К. были сродни языку, который мы слышали в докладе и в беседах с Романом Осиповичем Якобсоном на тбилисской конференции по проблеме "Бессознательное". Это был русский язык, который сегодня не услышать даже в Малом театре. Не случайно М.К. ценил Михаила Булгакова за стиль, который нес в себе что-то радостное, радость самого слова, живущего и движущегося по законам слова же.

Нередко после его лекций мы поднимались в кабинет к В.В. Давыдову и обсуждали ситуацию, сложившуюся в психологии, да и в гуманитарной науке в целом. Сейчас обидно вспомнить, что в беседах с ним мы - психологи - жаловались на оскудение психологической культуры, на распространенную в то время недостойную критику наших реальных достижений в области культурно-исторического анализа психики и сознания, на неразвитость науки о человеке и отсутствие целостных представлений о нем. Только теперь мы понимаем, что М.К. олицетворял в себе новое сознание и новое мышление о человеке, проникнутое страстной заботой о его настоящем и будущем. М.К. волновали не культура и не история сами по себе, а человек в культуре и в истории, - человек, который должен постоянно превосходить себя, чтобы быть самим собой. В этом он видел скрытые предпосылки развития и существования культуры, ее скрытую пружину. Ибо культура не совокупность готовых ценностей и продуктов, лишь ждущих потребления или осознания. Это способность и усилие человека быть...

После снятия В.В. Давыдова праздник кончился. Закрылся и семинар по философским проблемам психологии, который мы вели вместе с ним и участником которого был М.К. Пал один из последних оплотов московского научного свободомыслия.

Застой был замечателен отсутствием фатальности и полной безысходности. В начале 80-х годов неожиданно для философов и психологов был создан Межведомственный совет по проблеме "Сознание". Учредителями Совета были Госкомитет по науке и технике СССР и Военно-промышленная комиссия при Совмине СССР. Председателем Совета был назначен Евгений Павлович Велихов, испытывавший искренний интерес к проблемам сознания. Он ввел М.К. в состав Совета. Открылась еще одна отдушина - семинар по проблемам сознания в Президиуме АН СССР под руководством Е.П. Велихова и ежегодные научные школы по этой же проблеме, проводившиеся в Грузии (Тбилиси, Батуми, Боржоми, Телави и т.д.). И в семинаре, и в школах неоднократно участвовал М.К. Среди участников хотелось бы назвать С. С. Аверинцева, А. В. Ахутина, Н.П. Бехтереву, Б. С. Братуся, М.Н. Вайнцвайга, В.В. Давыдова, В.Л. Деглина, B.C. Гурфинкеля, А.В. Зинченко, В.В. Иванова, В.Ж. Келле, Ю.М. Лотмана, Ю.И. Манина, В.И. Медведева, М.А. Мокульского, Н.Л. Мусхелишвили, Ю.П. Сенокосова, Л.И. Спивака, Н.З. Чавчавадзе, Ю.А. Шрейдера. Работал действительно междисциплинарный и в высшей степени профессиональный коллектив. Однако философское видение проблематики сознания, его гносеологии и особенно онтологии в наибольшей мере присутствовало в докладах М.К. Его интерес к онтологии сознания делал его подлинным философом-практиком. В своем философствовании он шел не от гносеологии к реальности, а от мира, от его суровой реальности к оценке любого философствования, будь оно традиционным, классическим или современным. Особенно нетерпим он был к любым предвзятым схемам, порожденным самозванцами мысли. Его собственное философствование всегда было органично, естественно и очень личностно. Он обнажал истоки и корни социальной мифологии и алхимии, изменивших сознание ученых и пронизывающих до мозга костей общественную и гуманитарную науку, показывал . предельную глупость и трагичность возникшей в XX веке идеи формирования "нового человека", "новой морали". Эта идея вытеснила старое знание о человеке, в частности то, что человек может и должен формировать себя самолично. Без этого он утрачивает свое человеческое лицо. Реализация идеи формирования нового человека привела, - по словам М.К., - к максимальной неразвитости набора человеческих лиц и характеров, с которыми мы имеем дело. Такая неразвитость в сочетании с военной и технической мощью может стать причиной антропологической катастрофы. Было бы неверно думать, что М.К. волновали лишь глобальные проблемы современности. Он заботился (и мечтал) о достойной человека микроскопии социальной и культурной жизни, о воссоздании ее естественности, богатства и чувства свободы, которые никогда не изменяли ему самому, несмотря на любые внешние обстоятельства. В этом он видел цель и смысл универсальной борьбы человечества за свободы - борьбы, к которой мы присоединяемся с таким опозданием. И, возможно, потому с таким озлоблением.

Его доклады и лекции никогда не были изложением, а всегда - размышлением. Мы осязали звучащую и говорящую плоть его мысли, лицезрели процесс его мышления in status nascendi, то есть в моменты возникновения мыслей, порой неожиданных для него самого. Приятно было наблюдать, с какой радостью он мыслил и с каким пристрастием Мастера сам наблюдал за своим мышлением, являя собой живое опровержение постулата В. Джеймса о невозможности совмещения того и другого. Возможно, секрет состоит в том, что акты его мысли одновременно были актами его личного действия. Это было "поступающее мышление" (выражение М.М. Бахтина), а поступок - это не только продукт сознания, но и предмет осознания. Потому что поступок всегда от лица и перед лицом, говорил М.К.

Сейчас многое из того, что он говорил в своих лекциях и докладах, опубликовано им самим. Оно уже существует в культуре и потому необратимо. Еще больше предстоит опубликовать его друзьям и коллегам. К счастью, у Ю.П. Сенокосова, да и у многих других, имеется богатая фонотека его публичных выступлений. Слушая их, мы будем вспоминать его слова о том, что философия - это сознание вслух, а сознание - это страсть. Поэтому слово для М.К. всегда было больше, чем действие, акт. Оно было работой, ремеслом. Казалось, он всегда знал, помнил, что философия, как и поэзия, прежде чем стать делом, искусством письменным, была искусством устным. М.К. никогда не проповедовал, а свободно, без видимых усилий следовал неизбежности мысли, мужеству невозможного, понимая под этим волю и верность судьбе, своей "планиде": "А планида наша - мастеровой труд, в себе самом исчерпывающееся достоинство ремесла, "пот вещи", на совесть сработанной. Сказав это, я чувствую, насколько это похоже на клятву Мандельштама "четвертому сословию". Поэтому то же самое, что я сказал о философах, гораздо поэтичнее можно сказать его же, Мандельштама, словами: "Как пехотинцы мы умрем, но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи" (М.К. Мамардашвили. Как я понимаю философию. М" 1990, с. 199). К М.К. относятся и другие слова любимого им поэта:

Видно, даром не проходит
Шевеленье этих губ...

Настоящие субъективные заметки не претендуют на рассказ о научной биографии философа, на характеристику подлинного масштаба его личности, реализованной им в виде уникальных по своей естественности мысли и бытия. Его научное и духовное наследие предстоит еще осваивать и развивать. Сейчас планируется организация (и публикация) ежегодных научных чтений памяти Мераба Константиновича Мамардашвили.

В заключение хочу поделиться еще одним воспоминанием. Во время наших встреч у Леонтьева Алексей Николаевич как-то спросил: с чего начался человек? М.К., не задумываясь, ответил: с плача по умершему. Никогда не думал, что мне и всем, кто его знал и любил, придется плакать по нем. Как сказал Тициан Табидзе: "И свистящий ноябрь запечатал двери".