Подменю
Доп. разделы
Разработчики


Аренда сайтов в Санкт-Петербурге - Webology.ru

postheadericon Личная жизнь

01Мераб был отъявленным женолюбом. Всегда у него была тьма возлюбленных, которых он, к их ужасу, еще и хотел свести вместе, чтобы они дружили между собой. Но как таковой, семьи у него не было. В Тбилиси была мама с Изой, и в Москве друзья. Семейная жизнь в молодости заняла у него несколько месяцев, вместе с рождением дочери – года полтора.
Женой Мамардашвили стала Нина-однокурсница, с которой он дружил с первого курса.Однако музой для Мераба Мардашвили стала Зельма.

Жена
Нина Мамардашвили в книге "Раиса Горбачева: штрихи к портрету" рассказала не только о Раисе Максимовне,но и о заре своих отношений с Мерабом Мамардашвили: "В год нашего поступления в МГУ (1949-й) философский факультет проводил программные изменения: на курсе появилось три направления — гуманитарное, естественно-научное и психологическое. Соответственно, из пяти групп были одна естественно-научная, три гуманитарных и психологическая. Мы с Мерабом учились во второй — гуманитарной, а Раиса с Ниной Лякишевой — в пятой, психологической. Часть лекций (логика, общефилософские дисциплины) слушали вместе всем курсом, часть — отдельно. Гуманитариям читались многочисленные истории, литература и прочее, хотя и естественные дисциплины тоже: и математика, и физика, и биология (называлось это «современные проблемы»).

Студенты философских групп были более амбициозны: в идеологизированных 50-х убеждение, что философский факультет — это самый передовой, самый главный, без которого естественники просто пропадут и вообще пойдут не туда, считалось нормальным и просто не обсуждалось. Психологи были скромнее, но, по большому счету, наукой в обычном смысле слова они занимались больше.
Нововведением на факультете было также чтение политэкономии капитализма на первом курсе, причем для семинаров — только подлинник, а именно «Капитал» Маркса. Нас была четверка особенно близких друг другу: Раиса, я, Нина Лякишева и Лия Русинова. У последней уже на первом курсе появился «личный репетитор» по «Капиталу» (Юра Левада с третьего курса), мы же использовали Мераба как «титана мысли», который, казалось, с первым томом «Капитала» вообще не расставался.
У Лии дела с консультированием по «Капиталу» закончились иначе (хотя лекций ВПШ она тоже не избежала): уже на первом курсе она несколько расколола нашу дружную четверку, так как первая начала познавать азы любовной науки с помощью Юры Левады, а мы втроем пока вели холостяцкий образ жизни.

Для всех нас университет был общей alma mater, но для тех, кто жил на Стромынке, — это еще и общий быт. Когда я читаю в «Я надеюсь…» описание студенческой жизни, то не покидает ощущение, что пишу я сама, так как Стромынка была нашим общим домом в буквальном смысле этого слова — все одно и то же, особенно у однокурсников: утром — одинаково обжигающее зимой умывание в общем туалете (горячей воды мы не знали), бег к трамваю, безбилетный (практически узаконенный) маршрут из трех остановок до метро «Сокольники» в таком «единении», что дух захватывало, — с гроздьями висящих мальчишек в не закрывающихся дверях, потом чаще всего бег (по которому мы были узнаваемы и отличаемы в общем потоке пешеходов) мимо «Националя», по Моховой, лекции, семинары с вечным переходом-перебегом через улицу Герцена в здание «с Ломоносовым» или в здание Института общей и педагогической психологии, что между Горьковской библиотекой и корпусом МГУ. Потом Стромынка: одна столовая, один клуб, одна общая баня (с мужским и женским днем, если я правильно помню). Одинаковая бытовая жизнь у всех, жизнь всегда на миру, невозможность одиночества буквально ни на минуту. У нас не было холодильников (купили — съели), о ванной мы просто слышали, а о многом, что бывает в быту, не знали вовсе. Дети военного поколения, мы и не так жили до университета. Поэтому мы были не то чтобы довольны своим бытом, просто, как всегда, принимали жизнь такой, какова она есть.

У нас не были особенно в ходу такие оценочные определения, как «красивый», «некрасивый», мы ценили друг друга и людей вообще в иных, духовных, измерениях.
Мы жили в нашем общем доме на Стромынке. Сохранившееся на всю жизнь ощущение особого студенческого братства, конечно, связано и с тем, что Стромынка — это не только общий быт, это и в известном смысле одинаковые источники культуры: ведь даже походы наши в театр определялись тем набором билетов, которыми нас систематически снабжали специальные распространители. Это создавало чувство жизни как бы в одной очень-очень большой семье. Ты был вписан в жизни других, их жизнь была частью твоей. Как трудно рассказывать о брате-сестре, не говоря о себе, так трудно изобразить одного из нас изолированно, без других. Но мы были разными, как разными бывают дети в одной семье.

Помню, как Мераб получал посылки из Грузии. Двенадцать (или девять, что в общем одно и то же) человек в комнате, да нас человек семь девиц, которые налетали в гости, всегда «по делу» или «случайно», так, между прочим. Вяленая хурма, яблочный рулет, грузинская антоновка, незабываемые яблоки шафран и грузинское (настоящее, не московского розлива!) вино. Запахи сумасшедшие! Мераб казался нам просто небожителем. А какой же уважающий себя грузин не будет угощать?! За один вечер сметалось все.
Наше знакомство с жизнью продолжалось: на второй курс Мераб приехал с душевной травмой от первой женской измены, а после зимних каникул приехал Толя, ухаживавший за Раисой, и привез для нее первую настоящую беду (из интервью Михаила Сергеевича я впервые узнала и фамилию Толи, и почему его родители запретили ему встречаться с Раисой: она была ему неровней, родители его были «из власти», «из министров»).

Наше знакомство с жизнью продолжалось: на второй курс Мераб приехал с душевной травмой от первой женской измены, а после зимних каникул приехал Толя, ухаживавший за Раисой, и привез для нее первую настоящую беду (из интервью Михаила Сергеевича я впервые узнала и фамилию Толи, и почему его родители запретили ему встречаться с Раисой: она была ему неровней, родители его были «из власти», «из министров»).

Нашу четверку объединяла, возможно, еще одна особенность: все держали дистанцию, никто никогда не лез в душу другому и в свою особенно не позволял вторгаться, так что тогда этих подробностей мы не знали. Был факт, и были страдания. Лия, очень острая на язык и категоричная, утешала просто: «Плюнь ты на него, он тебя не стоит». Мы с Ниной — не такие решительные — считали, что нужно дать Раисе выплакаться (а она плакала, это был единственный случай, когда помню ее в слезах), а пока наше дело — регулярно эти слезы утирать. Мы же еще не знали такой житейской мудрости, как «все, что ни делается — все к лучшему». А если бы и знали, то кто бы из нас поверил?! Так коснулось нас впервые предупреждение: «Вы не те, вы не оттуда!». Не успела отплакать свое Раиса, пришла моя очередь. Лия принесла весть: «Поговаривают, что тебя хотят спасать от Мераба, уверены, что он тебя соблазнит и бросит, грузин потому что, хотят даже групповое комсомольское собрание устроить!». Подруги-то знали, как Мераб меня «соблазнял»! «Господи, почему бы не случиться короткому замыканию, я бы смог тогда тебя поцеловать!» — говорил он. Лия утешала опять-таки просто. «Плюнь ты на этот комсомол», — говорила она, когда мы с Мерабом решили не встречаться (и не встречались один день!). Теперь Рая с Ниной утирали уже мои горькие слезы.

Отплакав, мы с Раей были утешены. Реальными утешителями стали мужчины — не из тех, кто «прежде всего биологические существа», — Михаил и Мераб. Пришло счастье любви.
В 1953 году в одном и том же ЗАГСе на другой стороне (по отношению к Стромынке) Яузы мы с Мерабом — в начале лета, а Раиса с Михаилом Горбачевым— осенью зарегистрировали браки. Мы сняли комнату, они переехали на Ленгоры, и наши пути по жизни стали разными. Стромынка закончилась."

Зельма
За жизнь Мераб составил две книги — «Лекции о Прусте» и «Психологическую топологию пути».«Лекции о Прусте» Мамардашвили посвятил женщине,которую любил и которую не видел к тому времени около 20 лет.

Где-то в 59ом году Мамардашвили снимал квартиру у метро “Аэропорт”. Однажды к его квартирной хозяйке приехала в гости родственница из Риги. И вот в нее – ее звали Зельма, она была на восемнадцать лет старше Мераба, имела мужа, взрослых дочерей – он влюбился. И каждую пятницу садился на поезд и ехал в Ригу. А в воскресенье вечером уезжал обратно в Москву.

Те, кто знал его в те годы, говорят, что до встречи с Зельмой это был совершенно другой человек. Она сделала из него то, чем он стал. Она придала ему форму. Зельме посвящена его книга о Прусте. Она была дочерью рижского раввина. В начале оккупации их всех загнали в гетто, но в нее влюбился один швед и предложил ей бежать с ним через залив. Ночь они должны были провести в каком-то заброшенном домике на берегу. Придет ли за ними лодка, поймают ли их и расстреляют – ничего не известно.

Они пришли в пустую деревню, остановились в пустынном доме на краю этого моря и они должны были переждать эту ночь и неизвестно было, - ей было двадцать лет, - и не известно, что в эту ночь может случиться, когда придут немцы? Что же она сделала, как только они вошли в дом? Она вымыла весь этот дом и постирала старые выцветшие занавески. Она знала, что в любом случае она будет в этом доме только до утра, могла бы сидеть и умирать от страха, думать, кто же придёт. Мамардашвили это запомнил, как философ, который прочитал много книг, потом в перестройку объездил весь мир, знал много языков, знал литературу, это была одна из самых таких простых  деталей, которую он не мог забыть всю жизнь. Особенно эти выстиранные старые выцветшие занавески.Неизвестно, сколько нам остается жить, но прожить мы это время должны как люди, а не как животные. Мераб это часто любил повторять.

Зельма со своим спутником добрались до Швеции, после войны она приехала в Ригу узнать, что стало с ее семьей. Всех убили фашисты, из большой семьи спасся только один брат, а Зельму тут же арестовали и отправили в лагерь, где она просидела до смерти вождя.

История драматичная. За годы связи с Мерабом она моложе не становилась. В 1970 году она решила с семьей эмигрировать в Израиль. Попросила Эрика Неизвестного сказать об этом Мерабу, когда она уже уедет. Эрик пришел к Мерабу домой и сказал. Мераб как сидел за столом, так, ничего не сказав, и остался сидеть. Эрик через какое-то время ушел. Потом через несколько часов спохватился, вернулся. Мераб сидит в том же положении, как он его оставил. Так он просидел несколько дней, ни с кем не общаясь. Все это он тяжело пережил.

Когда уже в перестройку Мераб в первый раз был в Америке, он позвонил ее брату, который там жил, спросил, как Зельма, как ее дела. А в последнюю поездку, накануне смерти, опять позвонил брату, и к телефону подошла сама Зельма, которая приехала туда в гости. “Ну и о чем вы говорили?” – спрашиваю я его. “Да так, - отвечает, - ни о чем. Просто говорили, слушали голос друг друга”. – “А о чем-нибудь договорились, о встрече?” – “Да нет…”